• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи пользователя: .Sweeten hurt. (список заголовков)
00:48 

.Sweeten hurt.
all you have to decide is what to do with the time that is given to you

Вопрос: если не сложно, тыкните любой пункт
1. 167.658 
5  (13.89%)
2. 2yu7# 
4  (11.11%)
3. благодарю 
15  (41.67%)
4. 4768|70980 
11  (30.56%)
5. благодарю 
1  (2.78%)
Всего: 36
20:45 

.Sweeten hurt.
all you have to decide is what to do with the time that is given to you
троянъ

00:58 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
'

00:58 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
00:57 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
<!DOCTYPE html PUBLIC "-//W3C//DTD XHTML 1.0 Transitional//EN"
"www.w3.org/TR/xhtml1/DTD/xhtml1-transitional.dt...">























That Sounds Clever. - Bob Dylan - The Times They Are A-Changin’
I don’t...



20:53 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
аааааарпорлд
fhgfhhhhhhhhh

13:09 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
Dhaulagiri is the seventh highest mountain in the world. It forms the eastern anchor of the Dhaulagiri Himal, a subrange of the Himalaya in the Dhawalagiri Zone of north central Nepal. Across the deep gorge of the Kali Gandaki to the east lies the Annapurna Himal, home to Annapurna I, one of the other eight-thousanders. Dhaulagiri means "White Mountain" in Sanskrit.

In terms of rise above local terrain, Dhaulagiri is, in fact, almost unparalleled in the world. For example, it rises 7000m over the Kali Gandaki gorge to the southeast in about 30km of horizontal distance. The Kali Gandaki is especially dramatic since Dhaulagiri and Annapurna both stand near the river, giving a unique example of two Eight-thousanders facing each other over a deep valley.

15:38 

.Sweeten hurt.
all you have to decide is what to do with the time that is given to you
скажите, оно только у меня не работает или у кого еще?



Скачать ролик | Все ролики к фильму | Информация о фильме...

15:21 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
AC_FL_RunContent = 0;
if (AC_FL_RunContent == 0) {
alert("This page requires AC_RunActiveContent.js.");
} else {
AC_FL_RunContent( 'codebase','download.macromedia.com/pub/shockwave/cabs/flas...','width','600','height','400','id','MIH_600x400','align','middle','src','MIH_600x400','quality','high','bgcolor','#000000','name','MIH_600x400','allowscriptaccess','sameDomain','allowfullscreen','false','pluginspage','www.macromedia.com/go/getflashplayer','movie','MIH_600x400' ); //end AC code
}






var gaJsHost = (("https:" == document.location.protocol) ? "ssl." : "www.");
document.write(unescape("%3Cscript src='" + gaJsHost + "google-analytics.com/ga.js' type='text/javasсript'%3E%3C/sсriрt%3E"));
var pageTracker = _gat._getTracker("UA-3624128-1");
pageTracker._initData();
pageTracker._trackPageview();

15:20 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you



20:19 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
SCENE II. Capulet's orchard.

Enter ROMEO

ROMEO
<--------

He jests at scars that never felt a wound.

JULIET appears above at a window
But, soft! what light through yonder window breaks?
It is the east, and Juliet is the sun.
Arise, fair sun, and kill the envious moon,
Who is already sick and pale with grief,
That thou her maid art far more fair than she:
Be not her maid, since she is envious;
Her vestal livery is but sick and green
And none but fools do wear it; cast it off.
It is my lady, O, it is my love!
O, that she knew she were!
She speaks yet she says nothing: what of that?
Her eye discourses; I will answer it.
I am too bold, 'tis not to me she speaks:
Two of the fairest stars in all the heaven,
Having some business, do entreat her eyes
To twinkle in their spheres till they return.
What if her eyes were there, they in her head?
The brightness of her cheek would shame those stars,
As daylight doth a lamp; her eyes in heaven
Would through the airy region stream so bright
That birds would sing and think it were not night.
See, how she leans her cheek upon her hand!
O, that I were a glove upon that hand,
That I might touch that cheek!

JULIET

Ay me!
читать дальше
JULIET

If they do see thee, they will murder thee.

ROMEO

Alack, there lies more peril in thine eye
Than twenty of their swords: look thou but sweet,
And I am proof against their enmity.

JULIET

I would not for the world they saw thee here.

ROMEO

I have night's cloak to hide me from their sight;
And but thou love me, let them find me here:
My life were better ended by their hate,
Than death prorogued, wanting of thy love.

JULIET

By whose direction found'st thou out this place?

ROMEO

By love, who first did prompt me to inquire;
He lent me counsel and I lent him eyes.
I am no pilot; yet, wert thou as far
As that vast shore wash'd with the farthest sea,
I would adventure for such merchandise.

JULIET

Thou know'st the mask of night is on my face,
Else would a maiden blush bepaint my cheek
For that which thou hast heard me speak to-night
Fain would I dwell on form, fain, fain deny
What I have spoke: but farewell compliment!
Dost thou love me? I know thou wilt say 'Ay,'
And I will take thy word: yet if thou swear'st,
Thou mayst prove false; at lovers' perjuries
Then say, Jove laughs. O gentle Romeo,
If thou dost love, pronounce it faithfully:
Or if thou think'st I am too quickly won,
I'll frown and be perverse an say thee nay,
So thou wilt woo; but else, not for the world.
In truth, fair Montague, I am too fond,
And therefore thou mayst think my 'havior light:
But trust me, gentleman, I'll prove more true
Than those that have more cunning to be strange.
I should have been more strange, I must confess,
But that thou overheard'st, ere I was ware,
My true love's passion: therefore pardon me,
And not impute this yielding to light love,
Which the dark night hath so discovered.

ROMEO

Lady, by yonder blessed moon I swear
That tips with silver all these fruit-tree tops--

JULIET

O, swear not by the moon, the inconstant moon,
That monthly changes in her circled orb,
Lest that thy love prove likewise variable.

ROMEO

What shall I swear by?

JULIET

Do not swear at all;
Or, if thou wilt, swear by thy gracious self,
Which is the god of my idolatry,
And I'll believe thee.

ROMEO

If my heart's dear love--

JULIET

Well, do not swear: although I joy in thee,
I have no joy of this contract to-night:
It is too rash, too unadvised, too sudden;
Too like the lightning, which doth cease to be
Ere one can say 'It lightens.' Sweet, good night!
This bud of love, by summer's ripening breath,
May prove a beauteous flower when next we meet.
Good night, good night! as sweet repose and rest
Come to thy heart as that within my breast!

ROMEO

O, wilt thou leave me so unsatisfied?

JULIET

What satisfaction canst thou have to-night?

ROMEO

The exchange of thy love's faithful vow for mine.

JULIET

I gave thee mine before thou didst request it:
And yet I would it were to give again.

ROMEO

Wouldst thou withdraw it? for what purpose, love?

JULIET

But to be frank, and give it thee again.
And yet I wish but for the thing I have:
My bounty is as boundless as the sea,
My love as deep; the more I give to thee,
The more I have, for both are infinite.

Nurse calls within
I hear some noise within; dear love, adieu!
Anon, good nurse! Sweet Montague, be true.
Stay but a little, I will come again.

Exit, above

ROMEO

O blessed, blessed night! I am afeard.
Being in night, all this is but a dream,
Too flattering-sweet to be substantial.

Re-enter JULIET, above

JULIET

Three words, dear Romeo, and good night indeed.
If that thy bent of love be honourable,
Thy purpose marriage, send me word to-morrow,
By one that I'll procure to come to thee,
Where and what time thou wilt perform the rite;
And all my fortunes at thy foot I'll lay
And follow thee my lord throughout the world.

Nurse

[Within] Madam!

JULIET

I come, anon.--But if thou mean'st not well,
I do beseech thee--

Nurse

[Within] Madam!

JULIET

By and by, I come:--
To cease thy suit, and leave me to my grief:
To-morrow will I send.

ROMEO

So thrive my soul--

JULIET

A thousand times good night!

Exit, above

ROMEO

A thousand times the worse, to want thy light.
Love goes toward love, as schoolboys from
their books,
But love from love, toward school with heavy looks.

Retiring

Re-enter JULIET, above

JULIET

Hist! Romeo, hist! O, for a falconer's voice,
To lure this tassel-gentle back again!
Bondage is hoarse, and may not speak aloud;
Else would I tear the cave where Echo lies,
And make her airy tongue more hoarse than mine,
With repetition of my Romeo's name.

ROMEO

It is my soul that calls upon my name:
How silver-sweet sound lovers' tongues by night,
Like softest music to attending ears!

JULIET

Romeo!

ROMEO

My dear?

JULIET

At what o'clock to-morrow
Shall I send to thee?

ROMEO

At the hour of nine.

JULIET

I will not fail: 'tis twenty years till then.
I have forgot why I did call thee back.

ROMEO

Let me stand here till thou remember it.

JULIET

I shall forget, to have thee still stand there,
Remembering how I love thy company.

ROMEO

And I'll still stay, to have thee still forget,
Forgetting any other home but this.

JULIET

'Tis almost morning; I would have thee gone:
And yet no further than a wanton's bird;
Who lets it hop a little from her hand,
Like a poor prisoner in his twisted gyves,
And with a silk thread plucks it back again,
So loving-jealous of his liberty.

ROMEO

I would I were thy bird.

JULIET

Sweet, so would I:
Yet I should kill thee with much cherishing.
Good night, good night! parting is such
sweet sorrow,
That I shall say good night till it be morrow.

Exit above

ROMEO

Sleep dwell upon thine eyes, peace in thy breast!
Would I were sleep and peace, so sweet to rest!
Hence will I to my ghostly father's cell,
His help to crave, and my dear hap to tell.




SCENE III. Friar Laurence's cell.

Enter FRIAR LAURENCE, with a basket

FRIAR LAURENCE

The grey-eyed morn smiles on the frowning night,
Chequering the eastern clouds with streaks of light,
And flecked darkness like a drunkard reels
From forth day's path and Titan's fiery wheels:
Now, ere the sun advance his burning eye,
The day to cheer and night's dank dew to dry,
I must up-fill this osier cage of ours
With baleful weeds and precious-juiced flowers.
The earth that's nature's mother is her tomb;
What is her burying grave that is her womb,
And from her womb children of divers kind
We sucking on her natural bosom find,
Many for many virtues excellent,
None but for some and yet all different.
O, mickle is the powerful grace that lies
In herbs, plants, stones, and their true qualities:
For nought so vile that on the earth doth live
But to the earth some special good doth give,
Nor aught so good but strain'd from that fair use
Revolts from true birth, stumbling on abuse:
Virtue itself turns vice, being misapplied;
And vice sometimes by action dignified.
Within the infant rind of this small flower
Poison hath residence and medicine power:
For this, being smelt, with that part cheers each part;
Being tasted, slays all senses with the heart.
Two such opposed kings encamp them still
In man as well as herbs, grace and rude will;
And where the worser is predominant,
Full soon the canker death eats up that plant.

Enter ROMEO

ROMEO

Good morrow, father.

FRIAR LAURENCE

Benedicite!
What early tongue so sweet saluteth me?
Young son, it argues a distemper'd head
So soon to bid good morrow to thy bed:
Care keeps his watch in every old man's eye,
And where care lodges, sleep will never lie;
But where unbruised youth with unstuff'd brain
Doth couch his limbs, there golden sleep doth reign:
Therefore thy earliness doth me assure
Thou art up-roused by some distemperature;
Or if not so, then here I hit it right,
Our Romeo hath not been in bed to-night.

ROMEO

That last is true; the sweeter rest was mine.

FRIAR LAURENCE

God pardon sin! wast thou with Rosaline?

ROMEO

With Rosaline, my ghostly father? no;
I have forgot that name, and that name's woe.

FRIAR LAURENCE

That's my good son: but where hast thou been, then?

ROMEO

I'll tell thee, ere thou ask it me again.
I have been feasting with mine enemy,
Where on a sudden one hath wounded me,
That's by me wounded: both our remedies
Within thy help and holy physic lies:
I bear no hatred, blessed man, for, lo,
My intercession likewise steads my foe.

FRIAR LAURENCE

Be plain, good son, and homely in thy drift;
Riddling confession finds but riddling shrift.

ROMEO

Then plainly know my heart's dear love is set
On the fair daughter of rich Capulet:
As mine on hers, so hers is set on mine;
And all combined, save what thou must combine
By holy marriage: when and where and how
We met, we woo'd and made exchange of vow,
I'll tell thee as we pass; but this I pray,
That thou consent to marry us to-day.

FRIAR LAURENCE

Holy Saint Francis, what a change is here!
Is Rosaline, whom thou didst love so dear,
So soon forsaken? young men's love then lies
Not truly in their hearts, but in their eyes.
Jesu Maria, what a deal of brine
Hath wash'd thy sallow cheeks for Rosaline!
How much salt water thrown away in waste,
To season love, that of it doth not taste!
The sun not yet thy sighs from heaven clears,
Thy old groans ring yet in my ancient ears;
Lo, here upon thy cheek the stain doth sit
Of an old tear that is not wash'd off yet:
If e'er thou wast thyself and these woes thine,
Thou and these woes were all for Rosaline:
And art thou changed? pronounce this sentence then,
Women may fall, when there's no strength in men.

ROMEO

Thou chid'st me oft for loving Rosaline.

FRIAR LAURENCE

For doting, not for loving, pupil mine.

ROMEO

And bad'st me bury love.

FRIAR LAURENCE

Not in a grave,
To lay one in, another out to have.

ROMEO

I pray thee, chide not; she whom I love now
Doth grace for grace and love for love allow;
The other did not so.

FRIAR LAURENCE

O, she knew well
Thy love did read by rote and could not spell.
But come, young waverer, come, go with me,
In one respect I'll thy assistant be;
For this alliance may so happy prove,
To turn your households' rancour to pure love.

ROMEO

O, let us hence; I stand on sudden haste.

FRIAR LAURENCE

Wisely and slow; they stumble that run fast.

SCENE IV. A street.

Enter BENVOLIO and MERCUTIO

MERCUTIO

Where the devil should this Romeo be?
Came he not home to-night?

BENVOLIO

Not to his father's; I spoke with his man.

MERCUTIO

Ah, that same pale hard-hearted wench, that Rosaline.
Torments him so, that he will sure run mad.

BENVOLIO

Tybalt, the kinsman of old Capulet,
Hath sent a letter to his father's house.

MERCUTIO

A challenge, on my life.

BENVOLIO

Romeo will answer it.

MERCUTIO

Any man that can write may answer a letter.

BENVOLIO

Nay, he will answer the letter's master, how he
dares, being dared.

MERCUTIO

Alas poor Romeo! he is already dead; stabbed with a
white wench's black eye; shot through the ear with a
love-song; the very pin of his heart cleft with the
blind bow-boy's butt-shaft: and is he a man to
encounter Tybalt?

BENVOLIO

Why, what is Tybalt?

MERCUTIO

More than prince of cats, I can tell you. O, he is
the courageous captain of compliments. He fights as
you sing prick-song, keeps time, distance, and
proportion; rests me his minim rest, one, two, and
the third in your bosom: the very butcher of a silk
button, a duellist, a duellist; a gentleman of the
very first house, of the first and second cause:
ah, the immortal passado! the punto reverso! the
hai!

BENVOLIO

The what?

MERCUTIO

The pox of such antic, lisping, affecting
fantasticoes; these new tuners of accents! 'By Jesu,
a very good blade! a very tall man! a very good
whore!' Why, is not this a lamentable thing,
grandsire, that we should be thus afflicted with
these strange flies, these fashion-mongers, these
perdona-mi's, who stand so much on the new form,
that they cannot at ease on the old bench? O, their
bones, their bones!

Enter ROMEO

BENVOLIO

Here comes Romeo, here comes Romeo.

MERCUTIO

Without his roe, like a dried herring: flesh, flesh,
how art thou fishified! Now is he for the numbers
that Petrarch flowed in: Laura to his lady was but a
kitchen-wench; marry, she had a better love to
be-rhyme her; Dido a dowdy; Cleopatra a gipsy;
Helen and Hero hildings and harlots; Thisbe a grey
eye or so, but not to the purpose. Signior
Romeo, bon jour! there's a French salutation
to your French slop. You gave us the counterfeit
fairly last night.

ROMEO

Good morrow to you both. What counterfeit did I give you?

MERCUTIO

The ship, sir, the slip; can you not conceive?

ROMEO

Pardon, good Mercutio, my business was great; and in
such a case as mine a man may strain courtesy.

MERCUTIO

That's as much as to say, such a case as yours
constrains a man to bow in the hams.

ROMEO

Meaning, to court'sy.

MERCUTIO

Thou hast most kindly hit it.

ROMEO

A most courteous exposition.

MERCUTIO

Nay, I am the very pink of courtesy.

ROMEO

Pink for flower.

MERCUTIO

Right.

ROMEO

Why, then is my pump well flowered.

MERCUTIO

Well said: follow me this jest now till thou hast
worn out thy pump, that when the single sole of it
is worn, the jest may remain after the wearing sole singular.

ROMEO

O single-soled jest, solely singular for the
singleness.

MERCUTIO

Come between us, good Benvolio; my wits faint.

ROMEO

Switch and spurs, switch and spurs; or I'll cry a match.

MERCUTIO

Nay, if thy wits run the wild-goose chase, I have
done, for thou hast more of the wild-goose in one of
thy wits than, I am sure, I have in my whole five:
was I with you there for the goose?

ROMEO

Thou wast never with me for any thing when thou wast
not there for the goose.

MERCUTIO

I will bite thee by the ear for that jest.

ROMEO

Nay, good goose, bite not.

MERCUTIO

Thy wit is a very bitter sweeting; it is a most
sharp sauce.

ROMEO

And is it not well served in to a sweet goose?

MERCUTIO

O here's a wit of cheveril, that stretches from an
inch narrow to an ell broad!

ROMEO

I stretch it out for that word 'broad;' which added
to the goose, proves thee far and wide a broad goose.

MERCUTIO

Why, is not this better now than groaning for love?
now art thou sociable, now art thou Romeo; now art
thou what thou art, by art as well as by nature:
for this drivelling love is like a great natural,
that runs lolling up and down to hide his bauble in a hole.

BENVOLIO

Stop there, stop there.

MERCUTIO

Thou desirest me to stop in my tale against the hair.

BENVOLIO

Thou wouldst else have made thy tale large.

MERCUTIO

O, thou art deceived; I would have made it short:
for I was come to the whole depth of my tale; and
meant, indeed, to occupy the argument no longer.

ROMEO

Here's goodly gear!

Enter Nurse and PETER

MERCUTIO

A sail, a sail!

BENVOLIO

Two, two; a shirt and a smock.

Nurse

Peter!

PETER

Anon!

Nurse

My fan, Peter.

MERCUTIO

Good Peter, to hide her face; for her fan's the
fairer face.

Nurse

God ye good morrow, gentlemen.

MERCUTIO

God ye good den, fair gentlewoman.

Nurse

Is it good den?

MERCUTIO

'Tis no less, I tell you, for the bawdy hand of the
dial is now upon the prick of noon.

Nurse

Out upon you! what a man are you!

ROMEO

One, gentlewoman, that God hath made for himself to
mar.

Nurse

By my troth, it is well said; 'for himself to mar,'
quoth a'? Gentlemen, can any of you tell me where I
may find the young Romeo?

ROMEO

I can tell you; but young Romeo will be older when
you have found him than he was when you sought him:
I am the youngest of that name, for fault of a worse.

Nurse

You say well.

MERCUTIO

Yea, is the worst well? very well took, i' faith;
wisely, wisely.

Nurse

if you be he, sir, I desire some confidence with
you.

BENVOLIO

She will indite him to some supper.

MERCUTIO

A bawd, a bawd, a bawd! so ho!

ROMEO

What hast thou found?

MERCUTIO

No hare, sir; unless a hare, sir, in a lenten pie,
that is something stale and hoar ere it be spent.

Sings
An old hare hoar,
And an old hare hoar,
Is very good meat in lent
But a hare that is hoar
Is too much for a score,
When it hoars ere it be spent.
Romeo, will you come to your father's? we'll
to dinner, thither.

ROMEO

I will follow you.

MERCUTIO

Farewell, ancient lady; farewell,

Singing
'lady, lady, lady.'

Exeunt MERCUTIO and BENVOLIO

Nurse

Marry, farewell! I pray you, sir, what saucy
merchant was this, that was so full of his ropery?

ROMEO

A gentleman, nurse, that loves to hear himself talk,
and will speak more in a minute than he will stand
to in a month.

Nurse

An a' speak any thing against me, I'll take him
down, an a' were lustier than he is, and twenty such
Jacks; and if I cannot, I'll find those that shall.
Scurvy knave! I am none of his flirt-gills; I am
none of his skains-mates. And thou must stand by
too, and suffer every knave to use me at his pleasure?

PETER

I saw no man use you a pleasure; if I had, my weapon
should quickly have been out, I warrant you: I dare
draw as soon as another man, if I see occasion in a
good quarrel, and the law on my side.

Nurse

Now, afore God, I am so vexed, that every part about
me quivers. Scurvy knave! Pray you, sir, a word:
and as I told you, my young lady bade me inquire you
out; what she bade me say, I will keep to myself:
but first let me tell ye, if ye should lead her into
a fool's paradise, as they say, it were a very gross
kind of behavior, as they say: for the gentlewoman
is young; and, therefore, if you should deal double
with her, truly it were an ill thing to be offered
to any gentlewoman, and very weak dealing.

ROMEO

Nurse, commend me to thy lady and mistress. I
protest unto thee--

Nurse

Good heart, and, i' faith, I will tell her as much:
Lord, Lord, she will be a joyful woman.

ROMEO

What wilt thou tell her, nurse? thou dost not mark me.

Nurse

I will tell her, sir, that you do protest; which, as
I take it, is a gentlemanlike offer.

ROMEO

Bid her devise
Some means to come to shrift this afternoon;
And there she shall at Friar Laurence' cell
Be shrived and married. Here is for thy pains.

Nurse

No truly sir; not a penny.

ROMEO

Go to; I say you shall.

Nurse

This afternoon, sir? well, she shall be there.

ROMEO

And stay, good nurse, behind the abbey wall:
Within this hour my man shall be with thee
And bring thee cords made like a tackled stair;
Which to the high top-gallant of my joy
Must be my convoy in the secret night.
Farewell; be trusty, and I'll quit thy pains:
Farewell; commend me to thy mistress.

Nurse

Now God in heaven bless thee! Hark you, sir.

ROMEO

What say'st thou, my dear nurse?

Nurse

Is your man secret? Did you ne'er hear say,
Two may keep counsel, putting one away?

ROMEO

I warrant thee, my man's as true as steel.

NURSE

Well, sir; my mistress is the sweetest lady--Lord,
Lord! when 'twas a little prating thing:--O, there
is a nobleman in town, one Paris, that would fain
lay knife aboard; but she, good soul, had as lief
see a toad, a very toad, as see him. I anger her
sometimes and tell her that Paris is the properer
man; but, I'll warrant you, when I say so, she looks
as pale as any clout in the versal world. Doth not
rosemary and Romeo begin both with a letter?

ROMEO

Ay, nurse; what of that? both with an R.

Nurse

Ah. mocker! that's the dog's name; R is for
the--No; I know it begins with some other
letter:--and she hath the prettiest sententious of
it, of you and rosemary, that it would do you good
to hear it.

ROMEO

Commend me to thy lady.

Nurse

Ay, a thousand times.

Exit Romeo
Peter!

PETER

Anon!

Nurse

Peter, take my fan, and go before and apace.

20:16 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
ДЕЙСТВИЕ I


СЦЕНА I

Кабинет Пьера. Зимний вечер. Пьер входит. Тотчас открывается дверь, из
салона выходит Элен. Слышатся глухо клавикорды.

Элен. Ah, Pierre! Ты не знаешь, в каком положении наш Анатоль!..

Пауза.

Пьер. Где вы - там разврат, зло! (В дверь.) Анатоль! Анатоль! Пойдемте,
мне нужно поговорить с вами.
Элен. Si vous vous permettez dans mon salon... {Ежели вы позволите себе
в моей гостиной... (фр.) В дальнейшем перевод с французского языка не
оговаривается. Перевод иностранного текста взят из романа Л.Н.Толстого
"Война и мир". (Собр. соч.: В 22 т. М.. 1980-1981. Т. 4-7.).}
Пьер. У... Вы больше чем когда-либо ненавистны мне!

Элен быстро выходит.
Анатоль входит, в адъютантском мундире, с одной эполетой.
Пауза.

Вы, будучи женаты, обещали графине Ростовой жениться на ней и хотели
увезти ее?
Анатоль. Мой милый, я не считаю себя обязанным отвечать на допросы,
делаемые в таком тоне.

Пьер схватывает Анатоля за глотку, душит его и рвет на нем воротник мундира.

Элен (появившись в дверях). Si vous vous...
Пьер (ей, бешено). У...

Элен скрывается и слушает.

(Вновь ухватив Анатоля.) Когда я говорю, что мне надо говорить с вами...
Когда я говорю!.. (Выпускает Анатоля.)
Анатоль (с разорванным воротом). Ну, что, это глупо... А?
Пьер. Вы - негодяй и мерзавец, и я не знаю, что меня воздерживает от
удовольствия размозжить вам голову вот этим... (Схватывает со стола
пресс-папье.) Обещали вы ей жениться?
Анатоль. Я, я не думал; впрочем, я никогда не обещался, потому что...
Пьер. Есть у вас письма ее? Есть у вас письма?

Анатоль достает письмо из бумажника. Пьер берет письмо, отталкивает стол,
валится на диван. Анатоль испуган.

Je ne serai pas violent, ne craignez rien! {Я ничего не сделаю, не
бойтесь.} Письма - раз. Второе - вы завтра должны уехать из Москвы.
Анатоль. Но как же я могу?..
Пьер. Третье - вы никогда ни слова не должны говорить о том, что было
между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в
вас есть искра совести... Вы не можете не понять наконец, что кроме вашего
удовольствия есть счастье, спокойствие других людей, что вы губите целую
жизнь из-за того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами,
подобными моей супруге и вашей сестре. Они вооружены против вас тем же
опытом разврата. Но обещать девушке жениться, обмануть, украсть! Как вы не
понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка?
Анатоль. Этого я не знаю. А? Этого я не знаю и знать не хочу. Но вы
сказали мне такие слова: подло и тому подобное, которые я, comme un homme
d'honneur {Как честный человек.}, никому не позволю... Хотя это и было с
глазу на глаз, но я не могу...
Пьер. Что же, вам нужно удовлетворение?
Анатоль. По крайней мере бы можете взять назад свои слова. А? Ежели вы
хотите, чтобы я исполнил ваши желания? А?
Пьер. Беру, беру назад. И прошу вас извинить меня. И денег, ежели вам
нужно на дорогу.

Анатоль робко улыбается. Элен, успокоенная, выходит на сцену.

О, подлая, бессердечная порода!

Темно



СЦЕНА II



Комната в доме князей Болконских в Москве. Входит Пьер, а навстречу ему
княжна Марья. Пьер целует ей руку. За дверями слышится голос князя Андрея:
"Судить человека в немилости очень легко и взваливать на него ошибки других;
а я скажу, что ежели что-нибудь сделано хорошего в нынешнее царствование, то
все хорошее сделано им, им одним... Сперанским!"

Марья (шепотом). Он сказал, что ожидал этого. Я знаю, что гордость его
не позволит ему выразить своего чувства, но все-таки лучше, гораздо лучше он
перенес это, чем я ожидала. Видно, так должно было быть...
Пьер. Но неужели все кончено?

Марья с удивлением смотрит на него, уходит.

Андрей (выходит, доказывая кому-то). И потомство отдаст ему
справедливость... (Пьеру.) А! Ну ты как? Все толстеешь?
Пьер. А вы?..
Андрей. Да я здоров. (Пауза.) Прости меня, ежели я тебя утруждаю.
(Достает письма из шкатулки.) Я получил отказ от графини Ростовой, и до меня
дошли слуха об искании ее руки твоим шурином или тому подобное. Правда ли
это?
Пьер. И правда и неправда.
Андрей. Вот ее письма и портрет. Отдай это графит не, ежели ты увидишь
ее.
Пьер. Она очень больна.

Пауза.

Андрей. А князь Курагин?
Пьер. Он давно уехал. (Пауза.) Она была при смерти.
Андрей. Очень сожалею об ее болезни. Но господин Курагин, стало быть,
не удостоил своей руки графиню Ростову?
Пьер. Он не мог жениться, потому что он был женат.
Андрей (засмеялся). А где же он теперь находится, ваш шурин, могу ли я
узнать?
Пьер. Он уехал в Петер... Впрочем, я не знаю.
Андрей. Ну, да это все равно. Передай графине Ростовой, что она была и
есть совершенно свободна и что я желаю ей всего лучшего.

Пауза.

Пьер. Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге? Помните о...
Андрей. Помню. Я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не
говорю, что я могу простить. Я не могу.
Пьер. Разве можно это сравнивать?
Андрей. Да, опять просить ее руки, быть великодушным и тому подобное?
Да, это очень благородно, но я не способен идти sur les brisees de monsieur
{По следам этого господина...} ...Ежели ты хочешь быть моим другом, не
говори со мной никогда про эту... про все это. Ну, прощай. Так ты передашь?

Пьер уходит.

(Один.) Мне не стоит, не стоит унижаться до столкновения с ним. Не стоит. Но
я не могу не вызвать его, не могу, как не может голодный человек не
броситься на пищу! Ах, Боже мой, Боже мой. И как подумаешь, что и кто -
какое ничтожество может быть причиной несчастья людей!..

Дверь тихо открывается. Входит княжна Марья.

Марья. Andre, я понимаю, что ты разумеешь того человека, который
погубил твое счастье. Andre, об одном я прошу, я умоляю тебя. Не думай, что
горе сделали люди. Люди - орудие его (указывает вверх). Ежели тебе кажется,
что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права
наказывать. И ты поймешь счастье прощать!
Андрей (рассмеявшись). Ежели ты уговариваешь меня простить, значит,
надо наказать. Наказать!

Темно


СЦЕНА III



Зал в доме графов Ростовых. Вечер: В окне стоит комета. Наташа выходит к
Пьеру.

Наташа. Петр Кириллыч, князь Болконский был вам друг. Он и есть вам
друг. Он говорил мне тогда, чтобы обратиться к вам. Он теперь здесь; скажите
ему, чтобы он... прост... простил меня.
Пьер. Да, я скажу ему, но...
Наташа. Нет, я знаю, что все кончено. Меня мучает только зло, которое я
ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить меня за
все.
Пьер. Я все скажу ему, но об одном я прошу вас - считайте меня своим
другом и, ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу
кому-нибудь - не теперь, а когда у вас будет ясно в душе, - вспомните обо
мне. (Целует ее руку.) Я счастлив буду, ежели в состоянии буду...
Наташа. Не говорите со мной так: я не стою этого! (Хочет уйти.)
Пьер (удержав ее за руку). Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди
для вас.
Наташа. Для меня? Нет! Для меня все пропало!
Пьер. Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в
мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви
вашей.

Наташа плачет и уходит из комнаты.

Куда? Куда же можно ехать теперь? Неужели в клуб или в гости? Все люди так
жалки и бедны в сравнении с тем благодарным взглядом, которым она
взглянула на меня. (Подходит к окну.) Комета! Комета! Да, комета...
(Уходит.)
Чтец (выходя в дом Ростовых). Огромное пространство звездного темного
неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским
бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от
всех близостью к земле, белым светом и длинным, поднятым кверху хвостом,
стояла огромная яркая комета 1812 года: та самая комета, которая предвещала,
как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с
длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив,
Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду,
которая как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства
по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась
тут в одно избранное ею место на черном небе и остановилась, энергично
подняв кверху хвост...
Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его
расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.

Темно


СЦЕНА IV



В темноте слышен церковный хор.

Чтец. В 1812 году силы Западной Европы перешли границы России, и
началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей
человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга
такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок
и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в
целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период
времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

Домовая церковь Разумовских. Толпа молящейся знати.

Голос I. Сам государь приезжает из армии в Москву.
Голос II. Смоленск-то, говорят, сдан.
Голос III. Только чудо, о Господи, может спасти Россию!

Входят Наташа, Графиня-мать, Ливрейный лакей.

Голос I. Это Ростова, та самая... Курагин-то...
Голос II. Как похудела, а все-таки хороша.

Голос IV за сценой: "Миром Господу помолимся!"

Наташа. Миром все вместе, без различия сословий, без вражды, а
соединенные братской любовью будем молиться!..

Хор
Голос IV: "О ненавидящих нас и врагах наших Господу помолимся!"

Это о князе Андрее. Молюсь за то, чтобы Бог простил то зло, которое я ему
сделала.

Хор. Голос IV: "О ненавидящих нас и врагах наших Господу помолимся".

Кто враг? Это Анатоль, сделавший мне зло. Молюсь за него радостно как за
врага.

Хор. Голос IV: "Сами себя и живот наш Христу-Богу предадим!"

Боже мой! Предаю себя твоей воле. Ничего не хочу, не желаю: научи меня, что
мне делать! Возьми меня, возьми меня!

Хор.

Графиня. Боже мой, Боже мой! Помоги моей дочери!

Неожиданно наступает тишина. Все становятся на колени.
Голос V за сценой: "Господи Боже сил, Боже спасения нашего! Пощади и помилуй
нас! Се враг, смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную пусту, восста на
ны; еже погубите достояние твое, возлюбленную твою Россию! Владыко Господи!
Укрепи силою твоею благочестивейшего самодержавнейшего государя нашего
Александра Павловича! Порази враги наши и сокруши их под ноги верных твоих
вскоре! Ты бо еси помощь и победа уповающих на тя, и тебе славу воссылаем,
отцу и сыну и святому духу и ныне и присно и во веки веков".

Хор. Аминь!

Толпа двинулась в глубь церкви.

Наташа (одна). Но я не могу молиться о попрании под ноги врагов своих,
когда я за несколько минут перед этим молилась за них! О, ужас перед
наказанием людей за их грехи! Это за мои грехи! Боже, прости их всех и меня
и дай спокойствие и счастье в жизни! Бог слышит мою молитву!

Хор поет громогласно концерт: "Владыко Господи, услыши нас, молящихся тебе!"

Темно



СЦЕНА V



В темноте затихает хор.

Чтец (выходя). С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая
благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и
почувствовал, что для него открылось что-то новое, - вечно мучивший его
вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот
страшный вопрос: зачем? к чему? - теперь заменился для него не другим
вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Ну, и пускай
такой-то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему
почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и
никто никогда не узнает этого!..

Хор постепенно сменяется голосом Наташи, которая поет:
...Что и она, рукой прекрасной
По арфе золотой бродя, -
Своей гармониею страстной
Зовет к себе, зовет тебя!..
Сцена представляет зал в доме Ростовых. Наташа поет. Пьер открывает дверь,
входит.

Наташа. Я хочу попробовать опять петь. Все-таки это занятие.
Пьер. И прекрасно.
Наташа. Как я рада, что вы приехали. Я нынче так счастлива. Вы знаете,
Nicolas получил Георгиевский крест. Я так горда за него. (Пауза.) Граф! Что
это, дурно, что я пою?
Пьер. Нет... Отчего же... напротив. Но отчего вы меня спрашиваете?
Наташа. Я сама не знаю. Но я ничего бы не хотела сделать, что бы вам не
нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меня важны и как
много вы для меня сделали. (Пауза. Шепотом.) Он, Болконский... он в России и
опять служит командиром егерского полка. (Пауза.) Как вы думаете, простит он
меня когда-нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы
думаете?
Пьер. Я думаю... Ему нечего прощать... Ежели бы я был на его месте...
Наташа. Да вы - вы, вы - другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я
не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь,
я не знаю, что бы было со мною, потому что... (Заплакала, потом запела и
ушла.)

Пьер остался один, задумавшись. Дверь тихонько открывается, входит Петя.

Петя. Петр Кириллыч, а Петр Кириллыч?..

Пьер молчит.

Петр Кириллыч!..
Пьер. А, ну?..
Петя. Ну что мое дело, Петр Кириллыч, ради Бога. Узнали - примут меня в
гусары? Одна надежда на вас.
Пьер. Ах, да, твое дело. В гусары-то? Скажу, скажу. Нынче скажу все.

Петя убегает.

Граф (входя). Ну что, mon cher {Милый.}, ну что, достали манифест?
Пьер. Достал. Завтра государь будет... Необычайное дворянское собрание,
и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.
Граф. Да, да, слава Богу. Ну, а из армии что?
Пьер. Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят.
Граф. Боже мой, Боже мой! Где же манифест?
Пьер. Воззвание? Ах, да... (Хлопает по карманам.)

Графиня входит.

(Целует ей руку.) Ma parole, je ne sais plus ou je Pai fourre {Ей-богу,
не знаю, куда я его дел.}.
Гpафиня. Ну, уж вечно растеряет все!

Наташа входит.

Пьер. Ей-богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно. Ах, и кучер уехал!..

Соня за сценой: "Бумага здесь! За подкладкой шляпы". Входит.

Граф. Ну, Соня, ты мастерица...

Соня разворачивает манифест. Входит Шиншин, здоровается.

Ну, mon cher, какие новости?..
Шиншин. К графу Растопчину привели какого-то немца и объявили, что это
шампиньон! Но граф велел его отпустить, сказав народу, что это не шампиньон,
а просто старый гриб-немец!
Граф. Хватают, хватают. Я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила
по-французски. Теперь не время.
Шиншин. А слышали? Князь Голицын русского учителя взял. По-русски
учится. Il commence a devenir dangereux de parler francais dans les rues
{Становится опасным говорить по-французски на улицах.}!
Граф. Ну, что ж, граф Петр Кириллыч, как ополчение-то собирать будут, и
вам придется на коня?
Пьер (задумчиво). Да, да, на войну. Нет! Какой я воин! А впрочем, все
так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от
военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.
Граф. Ну, Соня, ну...
Соня (читает). "Первопрестольной столице нашей Москве. Неприятель вошел
с великими силами в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество.
Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других
государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими
ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на
поражение оного везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую
он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да
возвеличит имя России!.."
Граф. Вот это так? Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего
не пожалеем!
Наташа. Что за прелесть этот папа! (Целует отца.)
Шиншин. Вот так патриотка!
Наташа. Совсем не патриотка, а просто... вам все смешно, а это совсем
не шутка!..
Граф. Какие шутки! Только скажи он слово, мы все пойдем... Мы не немцы
какие-нибудь.
Пьер. А заметили вы, что сказано "для совещания"?
Граф. Ну уж там для чего бы ни было.

Дверь открывается, и торжественно появляется Петя.

Петя. Ну, теперь, папенька, я решительно скажу, и маменька тоже, как
хотите. Я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что
я не могу... вот и все...
Графиня (всплеснув руками). Вот и договорился.
Граф. Ну, ну. Вот воин еще! Глупости ты оставь: учиться надо!
Петя. Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже
идет, а главное, все равно я ничему не могу учиться теперь, когда... когда
отечество в опасности!
Граф. Полно, полно, глупости...
Петя. Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
Граф. Петя! Я тебе говорю, замолчи!..

Графиня выходит взволнованная, за ней Соня.

Петя. А я вам говорю... Вот и Петр Кириллович скажет.
Граф. Я тебе говорю - вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу
хочет! Ну, ну, я тебе говорю. (Пьеру и Шиншину.) Пойдемте покурить...
Пьер. Нет, я, кажется, домой пойду... Дела...
Граф. Ну так до свидания... (Уходит, спасаясь от Пети, в сопровождении
Шиншина.)
Петя. Федя Оболенский... отечество в опасности. Оболенский Федя...
(Уходит и начинает плакать.)
Наташа. Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?
Чтец. "Оттого, что я тебя люблю!" - хотел он сказать, но он не сказал
этого, до слез покраснел и опустил глаза.
Пьер. Оттого, что мне лучше реже бывать у вас... Оттого... нет, просто
у меня дела...
Наташа. Отчего? Нет, скажите.

Пьер молча целует руку и уходит.



СЦЕНА VI



Слободской дворец. Толпа дворян в мундирах.

Моряк-либерал. Что ж, смоляне предложили ополченцев госуаю. Разве нам
смоляне указ. Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным.
оно может выказать свою преданность государю императору другими средствами.
Разве мы забыли ополчение в седьмом году! Только что нажились кутейники да
воры-грабители. И что же, разве наши ополченцы составили пользу для
государства? Никакой! Только раззорили наши хозяйства! Лучше еще набор, а то
вернется к вам ни солдат, ни мужик, и только один разврат. Дворяне не жалеют
своего живота, мы сами поголовно пойдем, возьмем еще рекрут, и всем нам
только клич кликни госуай - мы все умрем за него!
Сенатор (шамкая). Я полагаю, милостивый государь, что мы призваны сюда
не для того, чтобы обсуждать, что удобнее для государства в настоящую минуту
- набор или ополчение. Мы призваны для того, чтобы отвечать на то воззвание,
которым нас удостоил государь император. А судить о том, что удобнее - набор
или ополчение, мы представим судить высшей власти!
Пьер. Извините меня, ваше превосходительство, хотя я не согласен с
господином... que je n'ai pas l'honneur de conaitre {Которого я не имею
чести знать.}, но я полагаю, что, прежде чем обсуждать эти вопросы, мы
должны спросить у государя, почтительнейше просить его величество
коммюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши
войска и армии, и тогда...
Степан Степанович Апраксин (в мундире). Во-первых, доложу вам, что мы
не имеем права спрашивать об этом государя, а во-вторых, ежели бы было такое
право у российского дворянства, то государь не может нам ответить! Войска
движутся сообразно с движениями неприятеля...
Нехороший игрок. Да и не время рассуждать, а нужно действовать: война в
России! Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших
отцов, чтобы увести жен, детей! Мы - русские и не пожалеем своей крови для
защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить. Мы покажем, как
Россия восстает за Россию!

Крики: "Вот это так! Это так!"

Пьер. Mon tres honorable preopinant... {Мой много уважаемый оппонент.}
Глинка. Ад должно отражать адом. Я видел ребенка, улыбающегося при
блеске молнии и при раскатах грома, но мы не будем этим ребенком.
Апраксин. Да, да, при раскатах грома.
Граф. Вот это так!
Игрок. При раскатах грома!
Пьер. Я сказал только, что нам удобнее было бы...
Апраксин. Москва будет искупительницей!..
Глинка. Он враг человечества.
Пьер. Позвольте мне говорить!..
Апраксин. Враг человечества!
Пьер. Господа! Вы меня давите!!

Вдруг тишина.

Растопчин. Государь император будет сейчас. Я полагаю, что в том
положении, в котором мы находимся, судить много нечего. Государь удостоил
собрать нас и купечество. Оттуда польются миллионы, а наше дело выставить
ополченцев и не щадить себя. Это меньшее, что мы можем сделать...
(Проходит.)
Сенатор. Подобно смолянам по десять человек с тысячи и полное
обмундирование...
Апраксин. И я того же мнения.
Игрок. Согласен!
Голоса. Согласны!
Голос. Государь, государь!

Тишина.

Александр (войдя). Господа... Государство в опасности, и надежды я
возлагаю на московское дворянство...
Апраксин. Государь! Государь! Только что состоялось постановление
дворянства. Жертвуем по десять человек с тысячи и обмундирование!..
Александр. Господа, никогда я не сомневался в усердии русского
дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица
отечества! Господа - будем действовать, время всего дороже!..

Крики: "Государь! Государь!"
Александр проходит в соседний зал.

Граф. Да всего дороже... царское слово!..

Гул.

Апраксин. Граф Мамонов жертвует полк!

Крики из зала купечества. Выходит Александр, плача, а с ним рядом идут
Растопчин, Откупщик и Голова.

Откупщик (плача). И жизнь и имущество возьми, ваше величество!

Все устремляются вслед за уходящим Александром.

Пьер (Ростопчину). Я отдаю тысячу человек, и их содержание!
Граф (один, плачет). Всего дороже... Всего дороже.

Дверь открывается, появляется Петя. Воротнички на нем размокли, платье
разорвано, бледен, в руках бисквит.

(Глянув на Петю, всплескивает руками.) Господи! Откуда ты?
Петя. Я был в Кремле... хотел сказать государю, что молодость не может
быть препятствием для преданности... но толпа, папенька... неожиданно
получил такой удар по ребрам, что в глазах все помутилось...
Граф. Да ведь эдак до смерти раздавить можно!.. Как скатерть белый
стал!.. (Вопросительно смотрит на бисквит.)
Петя. Государь стал кидать бисквиты с балкона.

Молчание.

Решительно и твердо объявляю, что ежели меня не пустят - убегу.
(Крестится.) Убегу!
Граф. Сам... сам поеду... сам тебя запишу!..

Темно

Конец первого действия




ДЕЙСТВИЕ II



СЦЕНА VII



Курган. Будет гроза.
На кургане на складном стуле сидит Наполеон. Одна нога его на барабане.
Перед Наполеоном неподвижно Паж на коленях. Наполеон, положив на его плечо
подзорную трубу, смотрит вдаль. Слышна очень далекая музыка (под курганом
идут несметные полки) и время от времени далекий вой тысяч людей: "Vive
l'Empereur!.." {Да здравствует император!}
На холме более нет никого. На курган поднимается маршал Бертье.

Наполеон (опустив трубу). Eh bien? {Ну?}
Бертье. Un cosaque de Platow... {Платовский казак.}
Чтец. ...говорит, что корпус Платова соединяется с большой армией, что
Кутузов назначен главнокомандующим.
Бертье. Tres intelligent et bavard {Очень умный и болтун.}.
Чтец. Наполеон велел привести казака к себе.

Бертье уходит.

Лаврушка, денщик Николая Ростова, напившись пьян и оставивший барина без
обеда, был высечен накануне и отправлен в деревню за курами, где он
увлекся мародерством и был взят в плен французами. Лаврушка был один из тех
грубых, наглых лакеев, видавших всякие виды, которые считают долгом все
делать с подлостью и хитростью, которые готовы служить всякую службу своему
барину и которые хитро угадывают барские дурные мысли, в особенности
тщеславие и мелочность.
Попав в общество Наполеона, которого личность он очень хорошо и легко
признал, Лаврушка нисколько не смутился и только старался от всей души
заслужить новым господам.

На курган поднимаются Бертье, Лелорм-Дидевиль и Лаврушка.

Наполеон (с акцентом). Вы казак?
Лаврушка. Казак-с, ваше благородие.
Чтец. Наполеон спросил его, как же думают русские, победят они
Бонапарта или нет?

Наполеон делает жест.

Лелорм-Дидевиль (с акцентом). Вы... как думает... вы... молодой
казак... Победят русски Бонапарт... Нет?
Лаврушка (помолчав). Оно значит: коль быть сраженью, и вскорости, то
ваша возьмет. Это так точно. Ну а коли пройдет три дня, а после того самого
числа, тогда значит, это самое сраженье в оттяжку пойдет.
Лелорм-Дидевиль. Sila bataille est donnee avant trois jours, les
Fransais la gagneraient, mais que si elle serait donnee plus tard, Dieu sail
ce qui en arrivrait {Ежели сражение произойдет прежде трех дней, то французы
выиграют его, но ежели после трех дней, то Бог знает, что случится.}.
Чтец. Наполеон велел повторить себе эти слова.
Лелорм-Дидевиль (Лаврушке). Повторит.
Чтец. Лаврушка, чтобы развеселить Наполеона, сказал, притворяясь, что
не знает, кто он...
Лаврушка. В оттяжку, говорю, сраженье пойдет, ваше благородие... Знаем,
у вас есть Бонапарт, он всех в мире побил, ну да об нас другая статья...
Чтец. Переводчик передал эти слова Наполеону без окончания, и Бонапарт
улыбнулся.
Бертье (Дидевилю). Le jeune cosaque fit sourire son puissant
interlocuteur {Молодой казак заставил улыбнуться своего могущественного
собеседника.}.
Лелорм-Дидевиль. Oui {Да.}.
Чтец. Наполеон сказал, что он хочет испытать действие, которое
произведет sur cet enfant du Don, известие о том, что тот человек, с которым
говорит этот enfant du Don (то есть дитя Дона), и есть тот самый император,
который написал на пирамидах бессмертно-победоносное имя.
Лелорм-Дидевиль (Лаврушке). Казак! Этот человек самый император,
который писал пирамидах бессмертно.
Чтец. Лаврушка, чтобы угодить новым господам, тотчас же притворился
изумленным, ошеломленным и сделал такое же лицо, которое ему привычно было,
когда его водили сечь. Наполеон, наградив казака, приказал дать ему свободу,
как птице, которую возвращают ее родным полям.
Наполеон. ...donner la liberte, comme a oiseau qu'on rend aux champs,
qui l'ont vu naitre! {...дать ему свободу, как птице, которую возвращают ее
родным полям!}

Бертье дает Лаврушке деньги.

Лаврушка. Покорнейше благодарю, ваше сиятельство!
Лелорм-Дидевиль. Император дает свободу вам, казак! Вы как птица родные
поля!

Грозовое потемнение. Гремит. Наполеон, Бертье, Лелорм-Дидевиль и Паж
закутываются в плащи и покидают холм.

Лаврушка (один). Анфан дю Дон!

Темно.



СЦЕНА VIII



Лето. Терраса с колоннами в имении князя Болконского. На террасе в кресле
полураздетый князь Николай Андреевич.

Болконский (страдальчески). Ну, наконец все переделал, теперь отдохну.
Ох, как тяжело! Ох, хоть бы поскорее кончились эти труды, и вы бы отпустили
меня! (Пауза.) Нет! Нет спокоя, проклятые! Да, да, еще что-то важное было,
очень что-то важное я приберег себе. Задвижки? Нет, про это сказал. Нет,
что-то такое, что в гостиной было. Княжна Марья что-то врала. Десаль - этот
дурак - говорил. О кармане что-то, не вспомню. Тишка! О чем за обедом
говорили?
Тихон (появляясь). О князе Михаиле!
Болконский. Молчи! Молчи! (Пауза.) Да, знаю. Княжна Марья читала...
Десаль что-то про Витебск говорил... Французы разбиты, при какой это
реке?... Дальше Немана никогда не проникнет неприятель. При ростепели снегов
потонут в болотах Польши... (Становится беспокоен, ищет на столике, находит
письмо, читает, меняется в лице, начинает понимать.) Что?.. Французы в
Витебске, через четыре перехода они могут быть в Смоленске?.. Может быть,
они уже там? Тишка! Тишка!..

Тихон подходит. Послышался стук кибиточки, перед террасой появляется Алпатыч
в пыли. Дверь на террасу открывается, из дому беспокойно выходит княжна
Марья.

Что?
Алпатыч. Ваше... ваше сиятельство! Смоленск... Или уже пропали мы?
(Подает Марье письмо.) От князя Андрея...
Болконский. Читай!..
Марья (читает). Смоленск сдают. Уезжайте сейчас же в Москву...

Молчание.

Алпатыч. Или уж пропали мы?
Болконский (подымаясь). Собрать из деревень ополчение, вооружить их!
Главнокомандующему напишу, что остаюсь в Лысых Горах до последней крайности
и защищаюсь! Княжну Марью с маленьким князем и Десалем отправить в Москву!
Марья. Я не поеду, mon pere {Батюшка.}.
Болконский. Что?!. Измучила меня! Поссорила с сыном! Отравила жизнь!
Вон! Не хочу знать о существовании, не смей попадаться мне на глаза!
Марья. Не поеду, батюшка, не оставлю вас одного.
Болконский. Тишка! Мундир мне с орденами, я еду к главнокомандующему!

Тихон убегает в дом.

Его рассмотрение - принять или не принять меры для защиты Лысых Гор, в
которых будет взят в плен один из старейших русских генералов!..

Марья плачет. Тихон вносит мундир, надевает на Болконского. Болконский
делает несколько шагов, но вдруг падает на руки Тихону и Алпатычу.

Марья. О, Боже! Дуняша! Дуняша! Доктора!

Дуняша вбегает.

Болконский (в кресле). Гаг... бо...
Марья. Душа болит? Душа?
Болконский. Душенька!.. Спасибо тебе, дочь... Дружок... За все, за
все... Прости... Позовите Андрюшу! Где же он?..
Марья. Он в армии, mon pere, в Смоленске.
Болконский. Да. Погибла Россия. Погубили!.. (Умолкает.)

Марья зарыдала.

Дуняша. Княжна! Княжна!
Алпатыч. Воля Божья совершается...
Марья. Оставьте меня! Это неправда! Неправда!

Темно



СЦЕНА IX



Та же терраса.

Алпатыч. Ты, Дронушка, слушай! Ты мне пустого не говори. Его
сиятельство князь Андрей Николаевич сами мне приказали, чтобы весь народ
отправить и с неприятелем не оставаться, и царский на то приказ есть. А кто
остается, тот царю изменник. Слышишь?
Дрон. Слушаю.
Алпатыч. Эй, Дрон, худо будет.
Дрон. Власть ваша. (Пауза.)

Послышался дальний гул орудий, а затем пьяные песни мужиков.

Яков Алпатыч! Уволь! Возьми от меня ключи, уволь, Христа ради!
Алпатыч. Оставь! Под тобой насквозь на три аршина вижу! Что вы это
вздумали? А?
Дрон. Что мне с народом делать? Взбуровило совсем.
Алпатыч. Пьют?
Дрон. Весь взбуровился, Яков Алпатыч. Другую бочку привезли.
Алпатыч. Чтобы подводы были! (Уходит в дом.)

Дрон уходит. Пауза. Затем выходят к террасе двое длинных мужиков. Пьяны.
Послышался топот лошадей. Слышно, как за сценой слезают. Входят Николай
Ростов, Ильин и Лаврушка.

Ильин. Ты вперед взял!
Ростов. Да, все вперед, и на лугу вперед, и тут.
Лаврушка. А я на французской, ваше сиятельство. Перегнал бы, да только
срамить не хотелось.

Входят мужики.

Ростов (глядя на пьяных). Молодцы! Что, сено есть?
Ильин. И одинакие какие!
Длинны и мужик. Развесе...о...оо...олая бе... се... бе... е...се...
Один мужик. Вы из каких будете?
Ильин. Французы. (Указывая на Лаврушку.) Вот и Наполеон сам.
Один мужик. Стало быть, русские будете?
Небольшой мужик. А много вашей силы тут?
Ростов. Много, много. Да вы что ж собрались тут? Праздник, что ли?
Небольшой мужик. Старички собрались по мирскому делу.

Дуняша выходит из дома на террасу.

Ильин. В розовом. Моя. Чур, не отбивать!
Лаврушка. Наша будет.
Дуняша. Княжна приказала спросить, какого вы полка и как ваша фамилия?
Ильин. Это - граф Ростов, эскадронный командир, а я ваш покорный слуга.
Длинный мужик. Бе...се...душ...ка...

Дуняша скрывается в доме. Там послышались голоса. Выходит Алпатыч.

Алпатыч. Осмелюсь беспокоить, ваше благородие. Моя госпожа, дочь
скончавшегося генерал-аншефа князя Николая Андреевича Болконского, находясь
в затруднении по случаю невежества этих лиц... просит вас пожаловать...
Длинный мужик. А! Алпатыч... А, Яков Алпатыч... Важно... Прости, ради
Христа... Важно... А?

Ростов улыбается.

Алпатыч. Или, может, это утешает ваше сиятельство?
Ростов (но террасе). Нет, тут утешенья мало. В чем дело?
Алпатыч (шепотом). Осмелюсь доложить вашему сиятельству, что грубый
народ здешний не желает выпустить госпожу из имения и угрожает отпрячь
лошадей, так что с утра все уложено, и ее сиятельство не может выехать.
Ростов. Не может быть!
Алпатыч. Имею честь докладывать вам сущую правду.

Дверь на террасу отворяется, и Дуняша выпускает княжну Марью. Та в трауре.

Дуняша. Батюшка. Бог тебя послал!
Ростов. Княжна...
Марья. Это случилось на другой день после похорон отца... Но не примите
мои слова за желание разжалобить вас...
Ростов. Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно
заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность. Извольте ехать,
и я отвечаю вам своей честью, что ни один человек не посмеет сделать вам
неприятность...
Марья. Я очень благодарна вам, но надеюсь, что все это было только
недоразумением и что никто не виноват в этом. (Заплакала.) Извините меня.
(Уходит в сопровождении Дуняши в дом.)
Ростов (на террасе, один). Беззащитная, убитая горем девушка... И какая
странная судьба натолкнула меня сюда... И какая кротость, благородство в ее
чертах...
Ильин. Ну что, мила? Нет, брат, в розовом моя прелесть...
Ростов. Я им покажу, я им задам, разбойникам!..
Алпатыч. Какое решение изволили принять?
Ростов. Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! Ты чего смотрел? А? Мужики
бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник! Знаю я вас, шкуру спущу
со всех!
Алпатыч. Мужики в закоснелости, неблагоразумно противуборствовать им,
не имея военной команды...
Ростов. Я им дам воинскую команду... Я их попротивоборствую!.. Эй! Кто
у вас староста тут?
Карп. Староста-то? На что вам?
Ростов (дав в ухо Карпу). Шапки долой, изменники! Где староста?
Один мужик. Старосту, старосту кличет. Дрон Захарыч, вас...
Карп. Нам бунтовать нельзя... Мы порядки блюдем...
Небольшой мужик. Как старички порешили, много вас, начальства!
Ростов. Разговаривать? Бунт! Изменники! Вяжи его!
Ильин. Вяжи его!
Лаврушка (схватив Карпа). Прикажете наших изпод горы кликнуть?
Ростов. Староста где?

Дрон выходит из толпы. Послышались пушечные удары поближе.

Ты староста? Вязать, Лаврушка!
Алпатыч. Эй, ребята!

Один мужик и Небольшой мужик распоясываются и начинают вязать Дрона.

Ростов. Слушайте меня! Чтобы голоса вашего я не слыхал!

Толпа мужиков отступает.

Один мужик. Что ж, мы никакой обиды не сделали...
Небольшой мужик. Мы только, значит, по глупости...
Алпатыч. Вот я же вам говорил. Нехорошо, ребята!

Связанного Дрона и Карпа уводят.

Длинный мужик (Карпу). Эх, посмотрю я на тебя! Разве можно так с
господами говорить? Дурак, право, дурак!..

Ростов идет на террасу. Княжна Марья выходит.

Марья. Благодарю вас за спасенье, граф.
Ростов. Как вам не совестно, княжна. Каждый становой сделал бы то же. Я
счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна,
желаю вам счастья. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста,
не благодарите. (Целует руку.)

Ильин поднимается на террасу, целует княжне Марье руку. Ростов, Ильин и
Лаврушка удаляются. Послышался топот.

Марья (одна на террасе). И надо было ему приехать в Богучарово и в эту
самую минуту. И надо было его сестре отказать князю Андрею... (Уходит в
дом.)
Алпатыч. Эй, ребята! (Указывает на дом.)

Толпа мужиков поднимается на террасу. Двери раскрываются, и мужики начинают
выносить библиотечные шкафы и другие вещи.

Один мужик. Ты не цепляй! Не цепляй!
Небольшой мужик. А грузно, ребята, книги здоровые!
Круглолицый мужик. Да писали - не гуляли!

Пушечный гул.

Темно



СЦЕНА X



Ночь перед Бородинским боем. Сарай, фонарь.
Князь Андрей лежит.

Чтец. Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им.
Делать ему было больше нечего. Но мысли, самые простые, ясные и потому
страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение
должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и
возможность смерти в первый раз в его жизни с живостью, почти с
достоверностью, просто и ужасно представилась ему.
Андрей. Да, да, вот они, те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня
ложные образы. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество,
- как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они
исполненными. И все это так просто, бледно и грубо при свете того утра,
которое, я чувствую, поднимается для меня! Любовь! Эта девочка, мне
казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же? я любил ее, я делал
поэтические планы о счастии с нею. О милый мальчик! Как же я верил в
какую-то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за
целый год моего отсутствия. А все это гораздо проще. Все это ужасно просто,
гадко!
Отечество? Погибель Москвы? А завтра меня убьют - и не француз даже, а
свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и возьмут меня за
ноги и за голову и швырнут в яму, и сложатся новые условия жизни, которые
будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет!
Чтец. Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти
березы с их светом и тенью, и дым костров - все это вокруг преобразилось для
него и показалось чем-то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине.

Пьер за сценой: "Que diable!" {Черт возьми!} (ударился).

Андрей. Кто там?

Пьер входит с фонарем.

А, вот как! Какими судьбами? Вот не ждал.
Пьер. Я приехал... так... знаете... мне интересно... я хотел видеть
сражение...
Андрей. Да, да, а братья-масоны что говорят о войне? Как предотвратить
ее? Ну, что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву?
Пьер. Приехали.

Пауза.

Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно?
Андрей. Да, да... Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, я не
брал бы пленных! Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить
Москву. Они враги мои. Они преступники все по моим понятиям. Надо их
казнить!
Пьер. Да, да, я совершенно согласен с вами.
Андрей. Сойдутся завтра, перебьют десятки тысяч людей, а потом будут
служить благодарственные молебны. Как Бог оттуда смотрит и слушает их! Ах,
душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать
слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла.
Ну да ненадолго. Однако поезжай в Горки, перед сражением нужно выспаться, и
мне пора. Прощай, ступай. Увидимся ли, нет... (Целует Пьера, и тот выходит.)
Чтец. Он закрыл глаза. Наташа с оживленным взволнованным лицом
рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в
большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и
разговоры с пчельником...
Андрей. Я понимал ее. Эту искренность, эту открытость душевную и любил
в ней... А ему - Курагину - ничего этого не нужно было! Он ничего этого не
видел! Он видел свеженькую девочку. И до сих пор он жив и весел?!
(Вскакивает.)

Темно



СЦЕНА XI



Непрерывный пушечный грохот. Тянет дымом. Курган. Большая икона Смоленской
Божьей Матери, перед ней огни. Лавка, накрытая ковром, на лавке Кутузов,
дремлет от усталости и старческой слабости.
Возле Кутузова свита.

Адъютант (входя и выпячиваясь перед Кутузовым). Занятые французами
флеши опять отбиты. Князь Багратион ранен.
Кутузов. Ах, ах... (Адъютанту.) Поезжай к князю Петру Петровичу и
подробно узнай, что и как...

Адъютант выходит.

(Принцу Виртембергскому.) Не угодно ли вашему высочеству принять
командование 1-й армией?

Принц Виртембергский выходит.

Другой адъютант. Принц Виртембергский просит войск.
Кутузов (поморщившись). Дохтурову приказание принять командование 1-й
армией, а принца, не могу без него обойтись в эти важные минуты, проси
вернуться ко мне.

Другой адъютант выходит.

Еще адъютант (вбегает). Мюрат взят в плен!
Свита. Поздравляем, ваша светлость!
Кутузов. Подождите, господа. Сраженье выиграно, и в пленении Мюрата нет
ничего необыкновенного. Но лучше подождать радоваться. Поезжай по войскам с
этим известием.

Щербинин вбегает. Лицо расстроено. Кутузов делает жест.

Щербинин (тихо). Французы Семеновское взяли.
Кутузов (кряхтя встает. Отводит Ермолова в сторону). Съезди, голубчик,
посмотри, нельзя ли что сделать. (Садится, дремлет.)

Ермолов выходит. Повар и Денщик подают Кутузову обедать. Он жует курицу.

Вольцоген (входит, говорит с акцентом). Все пункты нашей позиции в
руках неприятеля, и отбить нечем, потому что войск нет; они бегут, и нет
возможности остановить их. (Пауза.) Я не считал себя вправе скрыть от вашей
светлости того, что я видел... Войска в полном расстройстве...
Кутузов (встав). Вы видели? Вы видели? Как вы... Как вы смеете! Как
смеете вы, милостивый государь, говорить это мне? Вы ничего не знаете.
Передайте от меня генералу Барклаю, что его сведения несправедливы, а что
настоящий ход сражения известен мне, главнокомандующему, лучше, чем ему!

Вольцоген хочет возразить.

Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге. Ежели вы плохо видели,
милостивый государь, то не позволяйте себе говорить того, чего вы не
знаете. Извольте ехать к генералу Барклаю и передать ему на завтра мое
непременное намерение атаковать неприятеля. (Пауза.) Отбиты везде, за что я
благодарю Бога и наше храброе войско. Неприятель побежден, и завтра погоним
его из священной земли русской! (Крестится, всхлипывает.)

Все молчат.

Вольцоген (отходит, ворча). ...uber diese Eingenommenheit des alien
Herrn... {На это самодурство старого господина... (нем.).}

Раевский входит.

Кутузов. Да, вот он, мой герой! Ну?..
Раевский. Войска твердо стоят на своих местах, французы не смеют
атаковать более.
Кутузов. Vous ne pensez done pas comme les autres, que nous sommes
obliges de nous retirer? {Вы, стало быть, не думаете, как другие, что мы
должны отступить?}
Раевский. Au contraire, vorte altesse! {Напротив, ваша светлость!}
Кутузов. Кайсаров! Садись, пиши приказ на завтрашний день.
(Неизвестному адъютанту.) А ты поезжай по линии и объяви, что завтра мы
атакуем!

Темно

Чтец. И по непреодолимой таинственной связи, поддерживающей во всей
армии одно и то же настроение, называемое духом армии и составляющее главный
нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день
передались одновременно во все концы войска.



СЦЕНА XII



Чтец. В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в
которой он полагал свою заслугу и величие. Желтый, опухлый, тяжелый, с
мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел, не поднимая
глаз.

Курган. Пушечный грохот. Наполеон один. Большой портрет мальчика - короля
Рима.

В медленно расходившемся пороховом дыму в лужах крови лежали лошади и люди.
Такого количества убитых на таком малом пространстве никогда не видал еще
Наполеон!
Он с болезненной тоской ожидал конца того дня, которому он считал себя
причастным, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на
короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни,
которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть,
которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о
возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя
ни Москвы, ни победы, ни славы (какой нужно было ему еще славы!). Одно, чего
он желал теперь, - отдыха, спокойствия и свободы.

Адъютант, истомленный, входит на курган.

- Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, - сказал адъютант.
Наполеон. Us en veulent encore? {Им еще хочется?}
Адъютант. Sire? {Государь?}
Наполеон. Us en veulent encore, donnez leur-en! {Еще хочется, ну и
задайте им!}

Адъютант уходит.

Чтец. - Им еще хочется, - сказал Наполеон, - ну, дайте им еще! И без
его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому,
что думал, что от него ждали приказания. И он опять покорно стал исполнять
ту печальную нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.

Темно



СЦЕНА XIII



Перевязочная палатка. Гул орудий несколько слабее. Но кроме него слышен
непрерывный жалобный стон, и крики людей, и карканье воронья.
Раненый солдат лежит, ждет очереди. Черноволосый унтер-офицер с завязанной
головой и рукой стоит подле него и возбужденно рассказывает.

Черноволосый унтер-офицер. Мы его оттеда как долбанули, так все
побросал, самого короля забрали. Подойди только в тот самый раз лезервы, его
б, братец ты мой, звания не осталось, потому верно тебе говорю.

Из внутреннего отделения палатки фельдшера выносят перевязанного князя
Андрея и кладут его на скамейку.

Раненый солдат. Видно, и на том свете господам одним жить!
Доктор (фельдшерам). Взять, раздеть!

Фельдшера уносят раненого солдата. Доктор брызжет в лицо Андрею водой. Тот
приходит в себя. Тогда доктор молча целует его в губы и выходит туда, куда
унесли раненого солдата.

Черноволосый унтер-офицер (возбужденно). Подойди только лезервы.
Подойди только лезервы! (Уходит.)

Фельдшера выносят смертельно раненного Анатоля Курагина, кладут. Тот без
сознания.

Андрей (смотрит на Анатоля, говорит слабо). Вьющиеся волосы, их цвет
мне странно знакомы. Кто этот человек? Кто этот человек? Он - Курагин! А,
вот чем он так близко и тяжело связан со мною? В чем связь этого человека с
моею женою? Наташа! С тонкой шеей, руками, с готовым на восторг испуганным,
счастливым лицом. Наташа! Я вспомнил все. Я желал встретить этого человека,
которого презирал, для того чтобы убить его или дать ему случай убить меня!
(Плачет.) Люди, люди, и их и мои заблуждения!..
Доктор (быстро выходит с фельдшерами, подходит к Анатолю,
всматривается, целует его в губы). Что стоите? Выносите мертвого.

Темно



СЦЕНА XIV



Чтец. Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных
положениях и мундирах на полях и лугах, на которых сотни лет сбирали урожаи
и пасли скот крестьяне деревни Бородина.

Ночь. Курган и поле, покрытое телами. На курган выходит Пьер с фонарем.

Пьер. Одно, чего я желаю всеми силами своей души, это чтобы вернуться к
обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только
в обычных условиях я буду в состоянии понять самого себя и все то, что я
видел и испытал. Но этих обычных условий нигде нет! Но они ужаснутся,
ужаснутся того что они сделали! (Возбужденно.) L'Russe Besuhof! Я убью
Наполеона! (Садится на землю и затихает у фонаря.)

Появляется Солдат с котелком. Пауза.

Солдат с котелком. Эй! Ты из каких будешь?
Пьер. Я? Я? (Пауза.) Я по-настоящему ополченный офицер, только моей
дружины тут нет; я приезжал на сражение и потерял своих.
Солдат с котелком. Вишь ты! Что ж, поешь, коли хочешь кавардачку.
(Садится, подает котелок.)

Пьер жадно ест.
Тебе куды надо-то? Ты скажи.
Пьер. Мне в Можайск.
Солдат с котелком. Ты, стало, барин?
Пьер. Да.
Солдат с котелком. А как звать?
Пьер. Петр Кириллович.

Пауза. Послышался топот, потом шаги. Выходит Берейтор.

Берейтор. Ваше сиятельство, а уж мы отчаились.
Пьер. Ах, да...
Солдат с котелком. Ну что, нашел своих? Ну, прощавай! Петр Кириллович,
кажись?
Пьер. Прощай. (Взявшись за карман.) Надо дать ему?..
Чтец. Нет, не надо.

Темно

Конец второго действия



ДЕЙСТВИЕ III



СЦЕНА XV



Последний августовский день. В доме Ростовых. Все двери растворены, вся
мебель переставлена, зеркала, картины сняты. Сундуки, сено, бумага, веревки.
Слышны голоса во дворе - люди укладывают веши на подводы.
В передней робко показывется Бледный раненый офицер.

Мавра Кузьминишна. Что ж, у вас, значит, никого нет в Москве? Вам бы
покойнее где на квартире.

Наташа появляется в зале, слышит эту фразу.

Вот хоть бы к нам. Господа уезжают.
Бледный офицер. Не знаю, позволят ли. Вон начальник. Спросите.
Наташа (выходит в переднюю, говорит в открытое окно). Можно раненым у
нас остановиться?
Майор (входит в переднюю). Кого вам угодно, мамзель? (Подумав.) О да,
отчего ж, можно. (Выходит.)

Бледный офицер также.

Наташа (Мавре Кузъминишне). Можно, он сказал, можно.
Мавра Кузьминишна. Надо все-таки папаше доложить.
Наташа. Ничего, ничего, разве не все равно! На один день в гостиную
перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
Мавра Кузьминишна. Ну, уж вы, барышня, придумаете. Да хоть и во
флигеля, и то спросить надо. (Идет.)
Наташа. Ну, я спрошу. (В диванную.) Вы спите, мама?
Графиня. Ах, какой сон!..
Наташа. Мама, голубчик! Виновата, простите. Никогда не буду; я вас
разбудила. Меня Мавра Кузьминишна послала, тут раненых привезли, офицеров.
Позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите.
Графиня. Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю.
Наташа. Я знала, что вы позволите... Так я и скажу. (Убегает из
диванной, говорит Мавре Кузъминишне.) Можно!
Мавра Кузьминишна (в окно, в передней). В холостую, к нянюшке!
Пожалуйте! (Уходит.)
Граф (выходит из передней). Досиделись мы. И клуб закрыт, и полиция
выходит.
Наташа. Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом?
Граф. Разумеется, ничего. Не в том дело, а теперь прошу, чтоб пустяками
не заниматься, а укладывать и ехать, ехать. Васильич! Васильич! (Уходит.)

Появляются Соня, Васильич, Буфетчик, начинается суета.

Васильич. Надо бы третий ящик... Наташа. Соня, постой, да мы все так
уложим. Васильич. Нельзя, барышня, уж пробовали. Наташа. Нет, постой,
пожалуйста! Васильич. Да еще и ковры-то, дай Бог... Наташа. Да постой ты,
пожалуйста!.. (Вынимает ящика тарелки.) Это не надо!..
Соня. Да оставь, Наташа! Ну, полно, мы уложим. Васильич. Эх, барышня!..

Входит Слуга, начинает помогать.

Соня. Да полно, Наташа! Я вижу, ты права, вынь один верхний!
Наташа. Не хочу! Петька! Петька!

Вбегает Петя в военной форме.

Да жми же, Петька!
Петя (садясь на крышку ящика). Жму!.. Ну!.. Жму!..
Наташа. Васильич! Нажимай!

Крышка ящика закрывается. У Наташи брызнули слезы из глаз. Буфетчик, Слуга,
Петя и Наташа уходят с вещами, Васильич также. Дверь из передней открывается
и входит Почтенный камердинер с Маврой Куэъминишной.

Мавра Кузьминишна. К нам пожалуйте, к нам. Господа уезжают, весь дом
пустой.
Почтенный камердинер. Да что, и довезти не чаем. У нас и свой дом в
Москве, да далеко...
Мавра Кузьминишна. К нам милости просим... А что, очень нездоровы?
Почтенный камердинер. Не чаем довезти. (В окно.) Заворачивай во двор...
Во двор!

Выходит, за ним Мавра Кузьминишна. Соня смотрит в окно, потом убегает.

Граф (входит). Васильич!

Входит Васильич.
Ну что, все готово?
Васильич. Хоть сейчас ехать, ваше сиятельство.
Граф. Ну и славно, и с Богом!

Васильич выходит.

Бледный офицер появляется в сопровождении Денщика.

Бледный офицер. Граф, сделайте одолжение... позвольте мне... Ради
Бога... где-нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой
нет... Мне на возу, все равно...
Денщик. Ваше сиятельство!..
Граф. Ах, да, да... Я очень рад... Васильич! Васильич!

Входит Васильич.

Ты распорядись. Ну там очистить одну или две телеги... Ну там... что же, что
нужно...
Майор (входит). Граф!
Граф. Ах, да... Вы, господа... Я очень рад... Да... Да... Васильич!
Васильич. Пожалуйста уж, ваше сиятельство, сами. Как же прикажете
насчет картин?
Граф. Ну что же, можно сложить что-нибудь... (Уходит с Васильичем,
Бледным офицером, Майором и Денщиком.)

Через некоторое время вбегает Матрена Тимофеевна и бросается в диванную.

Матрена Тимофеевна (Графине). Ваше сиятельство!
Графиня. А? Что? А?..
Матрена Тимофеевна. Марья Карловна очень обижены...
Графиня. Почему m-me Schoss обижена?
Матрена Тимофеевна. А ее сундук сняли с подводы!
Графиня. Что?..
Матрена Тимофеевна. А то, ваше сиятельство, что подводы развязывают!
Добро снимают... Набирают с собой раненых... Граф, по простоте, приказали
забрать. А барышниным летним платьям нельзя здесь оставаться...
Графиня. Граф, граф...
Матрена Тимофеевна. Одною минуточку... (Убегает.)

Через некоторое время входит в диванную Граф, а Наташа, шмыгнув за ним,
подслушивает, что происходит в диванной.

Графиня. Что это, мой друг, вещи снимают?
Граф. Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать... ma chere,
графинюшка... Ко мне приходил офицер... Просят, чтоб дать несколько подвод
под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им остаться, подумай?
Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere... пускай их свезут...
Графиня. Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а
теперь и все детское состояние погубить хочешь. Я, мой друг, не согласна!
Воля твоя. На раненых есть правительство! Посмотри, вон напротив у Лопухиных
еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают! Одни мы дураки.
Пожалей хоть не меня, так детей.
Наташа (как буря). Это гадость! Это мерзость! Это не может быть, чтобы
вы приказали так! Маменька, это нельзя! Посмотрите, что на дворе. Они
остаются!
Графиня. Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
Наташа. Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька. Это ни на что не
похоже! Маменька, это не может быть!
Графиня. Ах, делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь?
Наташа. Маменька, голубушка, простите меня!
Графиня. Mon chere, ты распорядись, как надо... Я ведь не знаю этого...
Граф (плача). Яйца, яйца курицу учат.
Наташа. Папенька, маменька, можно распорядиться? Можно? (Убегая.)
Отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые.

Граф уходит.
Выходят Соня, одетая в дорогу, и Горничная.

Соня. Это чья же коляска-то?
Горничная. А вы разве не знали, барышня? Князь раненый. Тоже с нами
едут.
Соня. Да кто это? Как фамилия?
Горничная. Самый наш жених бывший. Князь Болконский. Говорят, при
смерти.
Соня (вбегая в диванную). Maman, князь Андрей здесь, раненый, при
смерти. Он едет с нами.
Графиня (в ужасе). Наташа?..
Соня. Наташа не знает еще, но он едет с нами.
Графиня. Ты говоришь, при смерти? (Плачет.) Пути Господни неисповедимы.
Наташа (появляется, одетая в дорогу). Ну, мама, все готово. О чем вы?
Графиня. Ни о чем. Готово, так поедем.
Наташа (Соне). Что ты? Что такое случилось?
Соня. Ничего нет.
Наташа. Очень дурное для меня? Что такое?

Входят Граф, Петя, Мавра Кузьмннишна, Васильич.
Садятся, потом крестятся. Обнимают Васильича и Мавру Кузьминишну и выходят.
Дом Ростовых опустел.

Темно
--------------------------------------------------------------------------------------------


On making and keeping friends: Friendships are flowers in the garden of life

The best advice anybody could probably give you is to treat people the way that you would want to be treated. Be yourself. "Don’t play stupid--there are too many people out there who are naturally better at it than you are." If you act like somebody else, nobody’s going to be liking the REAL you anyway! Believe me, you are special and well worth getting to know just as you are.

Don’t gossip about other people--direct your energy into positive efforts, like setting and achieving goals. You have better things to do.

"The way you treat yourself sets the standard for others."--Sonya Friedman. Don’t make the mistake of being your worst enemy! Be your own best friend and take care of yourself! Your friends should accept you just the way you are because you are lovable just the way you are!! Surround yourself with positive people who make you feel good about yourself and make you want to be your best. "Choose your friends wisely, you become what they are." Avoid negative influences. Respect yourself--don’t let people take advantage of you or put you down. Real friends know the real you--and they STILL like you!!

Take time to really listen. Try and understand not only what a person is saying, but also what they may not be able to put into words. "I never ask a wounded person how he feels; I myself become the wounded person." --Walt Whitman

22:26 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:26 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you
beta попросила

22:25 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:25 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:24 

аааа, блин, предыдушее сообщение с беты ушло

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:24 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:23 

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

22:23 

с PDA вот отправляется пустое сообщение. без единого кода

all you have to decide is what to do with the time that is given to you

Тестируем здесь что угодно

главная